Елена Евгеньевна Капорина, председатель судебной коллегии по уголовным делам Третьего апелляционного суда общей юрисдикции
Елена Евгеньевна, у Вас очень интересный профессиональный путь. Вы пришли в судебную систему из службы судебных приставов. Почему выбрали именно такое начало карьеры?
Это был не выбор, а стечение обстоятельств. В 1995 году, когда я закончила Кубанский государственный университет, в моей родной Карачаево-Черкесии для юристов работы не было и я осталась в Краснодаре. Попала на работу в Министерство юстиции по Краснодарскому краю, год занималась регистрацией общественных и религиозных объединений, потом перешла в отдел по работе с судебными приставами. А после реформирования была создана служба судебных приставов, где я и проработала ни много ни мало 16 лет.
И стали рядовым судьей, побыв заместителем главного судебного пристава Краснодарского края. Почему решились на понижение?
Я не считаю это понижением. Наоборот. Факт в том, что в судебную систему я пришла уже зрелым специалистом. Это сейчас судебный корпус сильно помолодел и кадровый состав формируется из действующих помощников судей, что, на мой взгляд, правильно. А тогда мне казалось, что я уже опытный юрист, у меня 16 лет стажа, руководящая должность за плечами, прекрасно разбираюсь в законах. Считала, что этого достаточно для работы судьей. Но судейскую работу изнутри я не знала. Поэтому для меня некоторые ее аспекты стали настоящим сюрпризом. Например, раньше не было автоматического распределения дел, зато были недельные дежурства. Заступаешь на него, и всё, что за это время пришло в суд по гражданским и по уголовным делам, — твое. Первые дежурства я никогда не забуду. Помощник закатывает к тебе в кабинет большую тележку — наподобие той, что в «Пятерочке», — и она доверху полна исковыми заявлениями. Их надо незамедлительно отработать и либо принять к производству, либо оставить без движения. У меня в голове не укладывалось, как можно работать с такими объемами.
Вы этого не ожидали? Вы ведь имели отношение к судебной системе.
Да, но я исполняла решения. Не все решения исполняются принудительно и не все через службу приставов — довольно часто исполнительный лист направляется в банковскую организацию или на работу должнику. То есть я сталкивалась только с малой частью решений. И не со всеми категориями дел работала.
Но мне повезло попасть в районный суд, где была просто огромная нагрузка. (Это, кстати, и сейчас самый крупный суд в Ставрополе и в Ставропольском крае.) И год за годом, наступая на те же грабли, на которые наступают все молодые судьи, я выучилась и начала работать в нормальном режиме.
На какие грабли довелось наступить?
Они разные. Очень тяжелые грабли — земельные споры, потому что в этой сфере постоянно изменяется нормативная база. Эмоциональные грабли — споры семейные, особенно связанные с определением места жительства детей. А самые распространенные — ошибки при назначении наказания, которые допускают, к сожалению, и опытные судьи. Любой судья-криминалист скажет, что самое сложное для судьи по уголовным делам — правильно назначить наказание.
А в чем сложность? В Уголовном кодексе все регламентировано от и до.
В действительности назначение наказания — это достаточно сложный творческий процесс, тонкая кропотливая работа. Сразу скажу, я никогда не полагаюсь на память. Я всегда открываю закон. Бывают такие необычные изменения уголовного закона, на которые в первый момент не обращаешь внимания и только когда работаешь как правоприменитель, понимаешь, что имел в виду законодатель.
Сначала Вы рассматривали все категории дел. Потом перешли только на уголовные?
Да. На третий год моей работы в суде ввели специализацию. И когда я была назначена на ступень выше, в Ставропольский краевой суд, я пошла уже в уголовную коллегию. А сейчас я рассматриваю только дела о тяжких и особо тяжких преступлениях. Это связано со статусом суда, где я работаю. У нас в принципе не бывает преступлений небольшой и средней тяжести, и уже давно я не сталкивалась с такими преступлениями, как кражи, неосторожные преступления, ДТП… Тяжкие и особо тяжкие преступления рассматривать эмоционально тяжелее, это страшные деяния. Но это все равно очень интересная работа.
Интересная, потому что больше драматургии?
Скорее, это связано с детской мечтой о борьбе с преступностью. Такой отсыл к моей юности, когда мне хотелось быть следователем.
Именно следователем?
Только следователем. У меня не было юристов в роду, некому было сориентировать в выборе профессии, поэтому я не вдавалась в подробности того, кто такой следователь, оперативный работник или прокурор. Мой профессиональный выбор был основан на любви к детективам, и больше всего повлиял на меня фильм «Место встречи изменить нельзя».
Жеглов или Шарапов?
К сожалению, Жеглов. Но тогда это было простительно — мне было семь лет. Удивительно то, что, пока я не закончила университет и не пришла в профессию, я все еще считала Глеба Жеглова положительным персонажем. Много позже я поняла, что не любой ценой можно восстанавливать справедливость.
Нельзя добиваться справедливого, законного приговора путем подтасовки и подтягивания доказательств. А в те годы я попала под обаяние Высоцкого, как и все жители СССР, наверное.
К Вам поступают дела, в которых Вы видите Жеглова?
Знаете, нет. Оперативные сотрудники не так работают. Кроме того, увеличилось количество оправдательных приговоров, а это брак в работе следователя и прокурора. Никто не хочет расписываться в своем браке, все хотят быть профессионалами. С провокациями как таковыми я сейчас не сталкиваюсь.
Может быть, есть смысл расширить полномочия адвокатуры на предварительном следствии, чтобы уравнять их возможности с обвинением?
Почему Вы считаете, что они не равные? Принцип равенства сторон и состязательности процесса опровергает в некоторой степени принцип так называемой объективной истины. Следствие не ищет объективную истину. Следователь ищет преступника, ищет лицо виновное, по его мнению.
Все-таки не каждый адвокат может добиться удовлетворения его ходатайств.
Я понимаю, о чем Вы говорите, но право на защиту в современном УПК поставлено во главу угла. Достаточно вспомнить, что нарушение права на защиту, ущемление прав адвоката или его подзащитного всегда влекут отмену судебного акта. Соблюдение права на защиту — это первое, что я как судья-апеллятор проверяю при получении уголовного дела. У адвоката тоже есть право собирать доказательства. Но следствие ведет все-таки следователь, а не адвокат. И следователь вправе отклонить ходатайства защиты, что не лишает адвоката возможности представить свои доказательства в суд, который будет оценивать то, что собрал следователь, и то, что собрал адвокат. В этом и есть состязательность сторон.
Оправдательные приговоры отменяете?
Когда отменяем, когда сохраняем. Сразу оговорюсь: все оправдательные приговоры, которые мне довелось проверять, работая в Третьем апелляционном суде, постановлены судом присяжных заседателей. Отменить их по своему убеждению мы не можем. И получается: я как судья вижу, что есть доказательства виновности, но присяжные пришли к выводу о том, что человек невиновен. Отменить этот приговор я могу только по процессуальным основаниям. Например, если стороной защиты было оказано незаконное влияние на коллегию присяжных заседателей. Каким образом адвокаты это делают? Сообщают информацию, которая вызывает элементарное чувство сострадания. Скажем, о том, что у гражданина четверо детей и родители-инвалиды, а он единственный кормилец. Но почему люди в таком случае забывают о правах потерпевшего? Каково ему получить оправдательный приговор, когда он точно знает, кто совершил в отношении его близкого родственника преступление?
Насколько защищена фигура потерпевшего в уголовном процессе, как Вы считаете?
Права потерпевшего я бы расширила. В его интересах выступает прокурор, но многие потерпевшие сами занимают достаточно активную позицию в уголовном деле, жалуются на приговор, если считают его чрезмерно мягким.
Бывает, конечно, что потерпевшего один раз допросили и он больше не желает участвовать в заседании, не хочет вспоминать печальные события, которые привели его в суд, не хочет видеть подсудимого. А встречались мне и такие потерпевшие, которые прощали подсудимых и обжаловали приговор, полагая, что назначено чрезмерно суровое наказание.
Откуда такое милосердие?
Например, подсудимый искренне раскаивается, погашает вред, причиненный преступлением, и приносит свои извинения. Как правило, всем понятно, действительно ли человек раскаялся или он просто старается смягчить себе наказание. Потерпевшие нередко проявляют милосердие, когда подсудимый совершил неосторожное преступление, скажем стал виновником ДТП. Мы все водители, и никто от этого не застрахован. В этих случаях, как правило, раскаяние искреннее. Человек действительно страшится того, что он совершил, и пытается загладить вред. Зачем его сурово наказывать в таком случае?
Тем более что исправительные учреждения никого не исправляют, скорее — наоборот…
Почему Вы с таким недоверием относитесь к нашей пенитенциарной системе? Некоторых она исправляет. Не все люди, попадающие в исправительные учреждения, являются неисправимыми уголовниками. Разумные люди, попав в колонию один раз, не желают туда возвращаться и ведут законопослушный образ жизни.
Да, к сожалению, есть граждане, которых колония не исправляет и которые возвращаются туда, как к себе домой. Какая необходимость их там содержать? Я скажу — это социальная справедливость. Возможность общества отдохнуть от этих людей, восстановиться. Государство тоже понимает, что некоторых невозможно исправить. И, судя по комментариям в Интернете, многие наши граждане сейчас за то, чтобы вернуть смертную казнь.
А Вы что об этом думаете?
Не надо ее возвращать. Понимаю, это не очень популярное мнение, но я всегда допускаю возможность ошибки. Следователи могут ошибиться. И суд тоже. Самый известный случай, который приводят противники смертной казни, — это случай с Чикатило, когда были расстреляны несколько человек.
То есть основная опасность — это судебные ошибки? А есть ли у государства право отнимать жизнь у своего гражданина?
Это второй вопрос. Говорят — не государство дало ему жизнь, не ему и отнимать ее. Но это этический вопрос, не правовой.
Право и этика — это все-таки сопряженные понятия. И уголовная политика выстраивается на тех этических началах, которые закладывают государство и общество. В связи с этим, как Вы считаете, стоит ли активно развивать систему апробации, когда вышедших на свободу осужденных пытаются социализировать?
Да, стоит. Людям вообще в изоляции тяжело. Свобода — это основная ценность человека. И для тех, кто все-таки желает исправиться, нужно проводить апробацию. Хотя процент рецидива очень велик, мы всегда должны ориентироваться на тех, кто хочет социализироваться. Обязательно нужно давать им шанс. Люди — разумные существа. Если человек дважды или трижды совершил преступление, это не значит, что в конце концов он не возьмется за ум. Предпочитаю верить в хорошее.
Вы отчаянный оптимист. Или нет?
Абсолютный оптимист. Даже неудачи дают нам бесценный опыт.
Вы плачете иногда?
Конечно. Но я плачу от хорошего, не от плохого. Например, когда детки приходят поздравлять нас с 8 Марта и поют песни. Это очень трогательно. Или когда смотрю добрый фильм.
Например, какой?
В последние годы не смотрю и не читаю ничего, что плохо заканчивается. Я настолько переживаю за героев, что не хочу видеть ничего плохого ни по телевизору, ни в кинотеатрах, ни со сцены. Потому что каждый день сталкиваюсь с такими негативными проявлениями людской натуры, что, приходя домой или в театр, я не хочу видеть ничего подобного. Я хочу видеть счастливых, красивых людей, красивую любовь. Чтобы все хорошо заканчивалось, а зло было наказано.
Как Вам девиз героини из «Унесенных ветром»: «Я подумаю об этом завтра»?
Это девиз очень уставшего человека. О будущем нужно думать сегодня, а не завтра. Но когда сегодня у меня нет ни на что сил, я могу проявить слабость и подумать об этом завтра. Будет день, будет пища. Но когда Скарлетт О’Хара говорила: «Я подумаю об этом завтра», она, быть может, выражала надежду на то, что до завтра все пройдет.
Вы — рациональный человек?
Не настолько, насколько Скарлетт. Хотя в работе я рациональный человек, по крайней мере стремлюсь к этому, прежде всего при использовании рабочего времени. Например, я не приемлю опозданий. Я сама никогда никуда не опаздываю и не понимаю тех людей, которые опаздывают, особенно на работу.
Что для Вас было самым необычным, когда Вы пришли в апелляционный суд и познакомились с коллегами из разных регионов?
Разный темперамент, менталитет. Я все-таки южанка, и мне нужно скорее схватить суть, быстрее бежать, мне свойственна резкость в принятии решений. Люди, приехавшие из Сибири, с Урала, напротив, неторопливые, размеренные, у них другая речь. Но все различия стерлись буквально за месяц общения. Цели у нас одинаковые, опыт и стаж тоже. Даже возраст примерно один и тот же — сорок плюс. Поэтому в нашем Третьем апелляционном суде коллектив сложился.
Вы сразу стали председателем судебного состава?
Сразу. С декабря 2021 года я занимаю должность председателя уголовной коллегии. Организационных функций у меня, безусловно, больше: это планирование работы коллегии, отчет о выполнении плана, аналитическая работа, анализ отмененных и измененных решений, анализ ошибок судов апелляционного округа. Но никаких организационных или административных функций по отношению к судьям я не имею. И работаю как обычный судья, у меня нагрузка, как у всех.
Насколько важна аналитическая составляющая Вашей работы?
Очень важна. И это интересно. Есть возможность отслеживать тенденции, связанные с судейскими ошибками, с судейской практикой. Поэтому мы взяли за правило в декабре проводить семинары по итогам ошибок, которые имели место в апелляционном округе в истекшем году. Чтобы идти с новыми силами в новый год и не повторять уже старых ошибок.
Между «хочу» и «надо» что Вы выбираете?
Ни то и ни другое. Надо значит надо, а хотеть нам никто не запретит. Да, «надо» доминирует, это уже годами выработанное чувство внутренней дисциплины. Надо — и все, это не обсуждается. Потому что так будет лучше.
Чувство внутренней дисциплины формируется с возрастом или воспитано в детстве родителями? Или вообще заложено природой?
У каждого по-разному. Мне это чувство привили родители. В большей степени мама. Она учительница и учила меня всему, в первую очередь дисциплине.
Ваша мама преподавала русский язык и литературу. Привила любовь к каким-нибудь авторам и книгам?
Любовь к поэзии, прежде всего Серебряного века. Мама всегда говорила: «Я люблю поэзию, проверенную временем». И я как человек, далекий от творчества, тоже люблю поэзию, проверенную временем. Наверное, я сама многого бы не поняла в прекрасных строках Ахматовой, Цветаевой. И мама же открыла для меня такого нестандартного поэта, как Маяковский, — автора не революционных речевок, а прекрасной любовной лирики, нежных замечательных стихов. Благодаря маме я очень полюбила его.
Насколько мне известно, Вы участвовали в написании комментариев к ГПК. Какие статьи комментировали?
По исполнительному производству, где мои знания подкреплены практикой. Писала о реформировании службы судебных приставов. Тогда как раз продвигалась идея создания отдельного Кодекса исполнительного производства.
Это была хорошая идея?
В те годы она была преждевременной, но, я думаю, рано или поздно государство вернется к ней. Сейчас Закон об исполнительном производстве сильно расширился, детализировался и стал очень громоздким, прямо просится в отдельный кодекс.
Бывает, что к Вам в процесс приходят коллеги по службе судебных приставов?
Нет. Это же конфликт интересов, о котором я должна поставить стороны в известность.
Раз уж мы заговорили о конфликте интересов: как Вы относитесь к тем бюрократическим требованиям, в соответствии с которыми у кандидата на должность судьи не должно быть ни родственников, ни свойственников, с которыми чисто гипотетически может возникнуть конфликт интересов? Не слишком ли они строгие?
Новое время — новые правила. Я с пониманием отношусь к ужесточению требований. Бывают ли в этой системе перегибы? Конечно, бывают. Нельзя только по одному подозрению в наличии конфликта интересов отвергать кандидата на должность судьи. Вместе с тем избегать конфликта интересов — это обязанность каждого судьи. Если он имеется, лучше не претендовать на вышестоящую должность в суде. Я разделяю стремление государства к тому, чтобы в судьи шли лучшие из лучших. И чтобы у них не было ни соблазнов, ни конфликтов, ни желания помочь кому-то в обход закона.
Вы каждый год заполняете декларацию. Никогда не ошибаетесь в циферках, запятых?
Пока не ошибалась. Перепроверяю.
Как Вы относитесь к наказанию судьи за то, что он допустил мелкую техническую ошибку в декларации?
Все в судейском корпусе знают ответ на этот вопрос. Техническая ошибка из-за невнимательности не должна отражаться на судейской деятельности. А наказывают судей тогда, когда имеет место коррупционная составляющая. Когда человек умышленно пытается скрыть от учета какое-то имущество.
Вернемся к Вашей работе в апелляционном суде. Это суд, который только что был создан.
Да. Мы первый коллектив судей, которые там работают. И мы до сих пор считаем себя молодым судом. У нас фактически всего четыре года процессуальной деятельности и пять лет существования суда вообще.
Каково быть участником исторического процесса?
Это очень интересно — участвовать в становлении нового государственного органа.
В апелляционных судах активно используется видео-конференц-связь. Это большое подспорье в работе?
В целом — да. Но ВКС не всегда нужна и не всегда полезна. Если мы слушаем дело по первой инстанции, то никакой ВКС быть не может — необходимо личное участие подсудимого. Человек должен видеть судью, и судья должен видеть человека. А когда мы проверяем приговор, важнее работа с документами. Приговор уже вынесен, я проверяю его законность и обоснованность. В этом случае вполне разумно пользоваться видеоконференцией. Она экономит время, процессуальные средства, транспортные расходы и в этом плане очень облегчает работу судьи.
А как Вы ощущаете время? Время потраченное, приходящее, уходящее…
Я начала задумываться о времени, когда стала старше. В молодости оно шло и шло, отмерялось успехами и поражениями. Сейчас я намного бережнее отношусь к нему и не стану тратить на пустые занятия, не приносящие пользу ни мне, ни моей работе. Я стала более организованным человеком.
И последний вопрос: есть ли у Вас какое-либо жизненное правило или девиз, которым Вы себя мотивируете?
Кроме слова «Надо», это «Если не я, то кто?».
Отличный финал! Спасибо Вам большое. Очень приятная была беседа.